Канун нового 1940 года стал для писателя Михаила Пришвина судьбоносным. В это время Пришвин уже не молод, но еще полон сил и писательских замыслов. Уже прошло три года, как он живет один в полученной после долгих хлопот московской квартире со своими охотничьими собаками – Ладой и Боем. В небольшом подмосковном городке осталась его жена, туда приезжают взрослые семейные сыновья. Писатель навещает жену, подолгу гостит. Он старается не причинять никому ненужной боли и не подчеркивать отдаления, хотя ощущает при этом разрывающее душу внутреннее одиночество. «Вот желанная квартира, а жить не с кем… Один я… И думаешь не о работе, а о всех этих черепках», — записывает он в дневнике.
Оказывается, почти всю свою предыдущую жизнь тосковал известный писатель по самому насущному – по ответному слову понимающего друга. Друг этот в его представлении – женщина: «Одной сказать можно – а ее нет. Неведомый друг! Как глубоко она скрывается, как невозможно трудна наша встреча! Кончились люди, луна, звезды, огромные деревья – и я, томящийся по другу, которому надо обо всем этом сказать». Наконец в новый, 1940 год, судьба преподносит ему неожиданный подарок, который круто изменил его жизнь.
Вот как сам писатель рассказывает об этом памятном новогоднем празднике: «1 января. Собрались кое-кто из немногих друзей, приехала жена, дети. Каждый год сын Лева приносит маленькую кумирню, вывезенную им из Бухары, и жжет в ней арчу – кусочек душистого дерева. Пока щепочка сгорает, каждый из нас должен загадать про себя «новогодние» желания.
Мгновенно пронеслось во мне через все годы одно-единственное желание прихода друга, которого отчасти я получил в своем читателе. Страстная жажда такого друга сопровождалась по временам приступами такой отчаянной тоски, что я выходил на улицу совсем как пьяный, в этом состоянии меня тянуло нечаянно броситься под трамвай. В лесу во время приступа спешил с охоты домой, чтобы отстранить от себя искушение близости ружья. Нередко, как магическое слово, заговор против охватывающей меня не своей воли, я вслух произносил неведомому другу: «Приди!», и обыкновенно на время мне становилось легче…
Тоска стала так меня донимать, что я заподозрил болезнь в себе вроде тайного рака и даже обращался к докторам. Однажды в такую минуту я рассказал все домработнице Аксюше, и церковница посоветовала мне надеть крест…
И вот теперь мгновенно встали во мне эти два желания в борьбе между собой: или крестик надеть и с чем-то навсегда покончить, или же сказать «приди!» и начать жизнь иную.
Крест – значило покончить. «Приди» – значило начать.
В записочке своей я написал «крест» и протянул руку к огню, но в последний момент руку отдернул, написал «приди» и записочку сжег».
Как известно, этой же зимой мечта Михаила Пришвина сбылась. Он встретил свою судьбу…
