«Вчера был на Воробьевых горах, нынче шатаюсь – за дело сесть крайне трудно. Природа возмутительно хороша. <…> Но <и> вчера, и сегодня я любил ее и задыхался от восторга, лишь потому, что вся эта прелесть – свежий душистый воздух, аромат березы, лунное сияние, соловьи и кукушки, которых я больше люблю, чем артистов Большого театра, — соловьев, все то, что так невыразительно, избито на словах, а в действительности почти слезы вызывает у меня, расширяет мою грудь, переполняет сердце и создает во мне чувство всеобъемлющей, мучительно-сладкой, божественно прекрасной любви – все это трогало меня потому, что оно связано с воспоминанием о Нарышкине, с любовью к Наде. Но той любви, которую я испытывал вчера, и минутами сегодня – Надя не исчерпывает собою. Любовь шире: она охватывает Надю, поглощает ее – и раскидывается беспредельно, неведомо куда. Я сознавал вчера, что той жажды, той любви, которая томит меня – Надя не могла бы удовлетворить, как и никто в мире. Чего я хочу, о чем бьется и замирает мое сердце? Не знаю. Поцелуи, объятия, все, что составляет любовь – все это далеко от того, чего я хочу, не то».

Из дневника Леонида Андреева. Май 1897 года.