«Мы сидели с Шурочкой на террасе несколько в стороне от других. Я был грустен крайне – хотя день все-таки радостный: кончились так успешно экзамены. Шурочка в этот день должна была ехать в Севск, на все лето. Разговор у нас шел обычный: холодный, слегка иронический, нескладный. Звучащий какой-то фальшью. Фразы пустые, бессодержательные. Сам не знаю, как это произошло, но начала проскальзывать в разговоре другая нотка – напоминавшая старое доброе время. Мягче стал тон Шурочки, ласковее по звуку фразы. Появились паузы, но не те мертвые паузы, от которых неловко и скверно на душе. Нет, в эти минуты молчания велся как бы другой разговор, — разговор, сильно взволновавший меня, а может быть, и ее. Затем – один взгляд, которым мы обменялись; ей-богу не знаю, что это был за взгляд, но он так ясно показал, что у нас на душе, он был так полон слов, что лед, разделявший нас, сразу растаял. Мне стало даже неловко, как будто я вслух перед всеми сказал, что люблю ее; я боялся, что этот взгляд услышали».

Из дневника Леонида Андреева. Июнь 1897 года.

Фото А.М. Велигорской из фондов Русского архива в Лидсе