Теплым маем 1927 года Борис Константинович Зайцев отправился на Афон. В тысячелетнем монашеском царстве, как он называл Афон, писатель пробыл 17 дней.
Путевые очерки «Афон» были опубликованы в том же 1927 году в парижской газете «Последние новости».
Зайцев называет Афон тысячелетним монашеским царством, островом молитвы. Писатель жил в самом большом русском монастыре святого Пантелеймона и в Андреевском скиту.
В то время, когда полуостров посетил наш писатель-земляк, на святой горе размещались 20 православных монастырей – греческих, русских, болгарских, сербских, румынских; 12 скитов и около 700 келий, в которых в труднодоступных местах селились монахи. Они начали обживать полуостров в X-XI веках.
Афон считается Земным Уделом Богоматери.
«Нет и не было уже тысячу лет ни одной женщины на полуострове. Есть лишь одна Дева над ним», — пишет Зайцев.
На Афоне Зайцеву многое напоминает Россию:
«Старинный сладковатый запах, хорошо натертые полы, чистые половички… – тот образ давней, навсегда ушедшей Руси, что отводит к детству, быту и провинции».
«У входа на террасу я вновь залюбовался жасмином. Жасмин – Россия, детство, мама – то, чего не будет никогда.
Монах заметил мое восхищение и сорвал букетик.
— Мы не против этого, мы тоже цветы любим, Божье творение… Не думайте, что мы природой не любуемся.
Несколько бледных жасминов Андреевского скита я и поныне храню – засушенными в книге».
Из непроходимой глубины леса нежно, музыкально, для нашего слуха всегда слегка заунывно, закуковала афонская кукушка.
— Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить?
Так спрашивали мы в детстве, в родных лесах калужских. Так взрослым странником, в глухих Фракийских горах, вопросил я вещунью».
И все же многое удивляет Зайцева на Афоне. Там даже отсчет времени иной, чем в Европе. В мае разница с «европейским» временем выходит около пяти часов».
Зайцева поражает аскетизм монахов. Церковные службы идут практически непрерывно, без настоящего призвания, глубокой веры выдержать их обычному человеку невозможно. Один из монахов по имени Кирик рассказал Борису Константиновичу, что спит только полтора-два часа в сутки, да еще в иные ночи страдает бессонницей. Духовной «электростанцией» называет Зайцев это необычное явление — практически непрерывною молитву, творимую монахами. Признается, что сам провел всего две ночи вполне «по-монашески». Обычно посещал позднюю литургию и вечернюю службы.
В одном из писем Зайцев рассказывает жене Вере Алексеевне: «Афон очень большая тема, и неразрывная с аскетикой, вообще с глубиной религии, молитвой, созерцанием, а я в этой области чувствую себя щенком».
Интересны наблюдения Зайцева о монахах: «Они исповедуют одну веру, и это объединяет их, но глубокая душевная жизнь в соединении с тем, что никто не «носится» со своей личностью, не «выпячивает» ее, напротив, как будто ее сокращает, — это приводит к тому, что как раз личность-то и расцветает, свободно развивается по заложенным в ней свойствам».
За все 17 дней на Афоне Зайцев ни разу не столкнулся с раздражением, бранью, недоброжелательностью. Он отмечает доброту и незлобность монахов. Отмечает, что подбираются они не случайно: «Людям волчьего, хищного склада идти в монастырь не за чем: нельзя «безнаказанно» по нескольку часов в день слушать возвышеннейшую службу, петь, молиться у себя в келии, ежедневно до заката просить друг у друга прощения, каждую неделю исповедоваться и причащаться. Ясно, что в такой обстановке надо ждать наибольшего расцвета лучших человеческих свойств».
«Безнаказанно» не проходит пребывание на Афоне и для Зайцева: писатель ощущает «веяние строгой и чистой жизни», вводящей душу в свой ритм.
«Монастырский ритм – вот, мне кажется, самое важное. Вы как будто плывете в широкой реке, по течению. И чем дальше заплыли, тем больше сама река вас несет».
