Первоначальное образование Михаил Пришвин получил в Елецкой мужской гимназии. Мать отвезла десятилетнего мальчика в город и оставила жить на квартире доброй немки Вильгельмины Шмоль, а сама вернулась в усадьбу. Дисциплина в гимназии была очень строгой. «Из всех предметов моей кондуитной тетради самый важный предмет – поведение – признавался сильнее даже предмета «закон божий…» «Пять» по закону и «пять» за поведение было просто необходимостью – условием пребывания в гимназии», — вспоминал Пришвин.
Учеба давалось будущему писателю нелегко. Особенно трудно доставались латынь и математика. «Ни одного предмета из всего, что преподавалось в школе, я не любил, не понимал, и если в чем-нибудь успевал, то брал это только насилием, «зубрил». Исключение составляла русская словесность. Изредка в сочинениях по русскому языку какая-то неведомая сила подхватывала меня, и на короткое время писания я делался свободным существом», — признавался Пришвин.
Все пережитое мальчиком в гимназические годы сохранялось в его душе до конца дней. И первые, как говорил писатель, «ожоги души» происходили именно от непонимания взрослых. И основными врагами представлялись Мише тогда его гимназические учителя. Такими он опишет их в своем автобиографическом романе «Кащеева цепь». Впоследствии Пришвин в корне меняет отношение к своим «врагам» учителям. Из года в год мы находим в его дневнике воспоминания о них. Это разнообразные, в большинстве своем благожелательно обрисованные люди, которым было так же трудно учить, как трудно было учиться будущему писателю.
Вот одно из них, сделанное поздней осенью: «И хлещет дождем, и крутит, и мутно, хуже некуда. Остается только надежда на себя, что мое утреннее писание будет освещать мое внутреннее солнце. Вспомнился отличный учитель древних языков Первов, как он однажды осенью в классе, мельком взглянув в мутное окно, сказал: «Мы, люди, должны быть независимы в своих делах от погоды». Тогда это было непонятно, но береглось в себе около 70 лет, а теперь я тем и живу, что навстречу непогоде за окном вызываю из себя свое солнце».
А вот еще одна запись: «Далекое гимназическое время, когда многие ученики знали назубок грамматику и синтаксис, а в сочинениях делали постоянно ошибок больше, чем я, никогда не зубривший грамматики. Помню, умный учитель тогда вскрыл для учеников секрет моего успеха в сочинениях: «Просто он, — сказал учитель Салецкий, — очень любит читать, отлично развивается, а грамматика, маленькое дело, ему через это достается сама».
Главное, за что впоследствии Пришвин благодарил обстоятельства своего детства и, значит, свою гимназию и учителей — прежде всего за то, что они привили ему веру в необходимость «высшей отметки за поведение». «И двойка, и карцер, и любое наказание не беда, — говорил он, — но отметка за поведение есть знак человеческого достоинства», это борьба за лучшее в себе. И само искусство, которому он будет служить всю свою жизнь, искусство слова, Пришвин назовет «образом поведения».
